Неточные совпадения
Пульхерия Александровна дрожащими
руками передала письмо. Он с большим любопытством взял его. Но, прежде чем
развернуть, он вдруг как-то с удивлением посмотрел на Дунечку.
Соня
развернула книгу и отыскала место.
Руки ее дрожали, голосу не хватало. Два раза начинала она, и все не выговаривалось первого слога.
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу, упала к ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем на вид и
развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою
руку, показывая всем билет.
Она зашла в глубь маленькой гостиной и опустилась на кресло. Воздушная юбка платья поднялась облаком вокруг ее тонкого стана; одна обнаженная, худая, нежная девичья
рука, бессильно опущенная, утонула в складках розового тюника; в другой она держала веер и быстрыми, короткими движениями обмахивала свое разгоряченное лицо. Но, вопреки этому виду бабочки, только что уцепившейся за травку и готовой, вот-вот вспорхнув,
развернуть радужные крылья, страшное отчаяние щемило ей сердце.
Он быстро пошел в комнату Марины, где Кутузов,
развернув полы сюртука, сунув
руки в карманы, стоял монументом среди комнаты и, высоко подняв брови, слушал речь Туробоева; Клим впервые видел Туробоева говорящим без обычных гримас и усмешечек, искажавших его красивое лицо.
Клим подметил, что Туробоев пожал
руку Лютова очень небрежно, свою тотчас же сунул в карман и наклонился над столом, скатывая шарик из хлеба. Варавка быстро сдвинул посуду,
развернул план и, стуча по его зеленым пятнам черенком чайной ложки, заговорил о лесах, болотах, песках, а Клим встал и ушел, чувствуя, что в нем разгорается ненависть к этим людям.
— Со мною, — отвечал Максимыч, положив
руку за пазуху. — Я обещался Палаше уж как-нибудь да вам доставить. — Тут он подал мне сложенную бумажку и тотчас ускакал. Я
развернул ее и с трепетом прочел следующие строки...
— Постой, пан голова! — сказал писарь,
развернув записку, — комиссарова
рука!
— Болтать-то вам легко, — усмехнулся он еще, но уже почти ненавистно. Взял я книгу опять,
развернул в другом месте и показал ему «К евреям», глава Х, стих 31. Прочел он: «Страшно впасть в
руки Бога живаго».
«Как же это? ведь он в Москве?» Она торопливо
развернула письмо и побледнела;
рука ее с письмом опустилась.
Оставшись один на перекрестке, князь осмотрелся кругом, быстро перешел через улицу, близко подошел к освещенному окну одной дачи,
развернул маленькую бумажку, которую крепко сжимал в правой
руке во всё время разговора с Иваном Федоровичем, и прочел, ловя слабый луч света...
Положив на стол икону, трепещущими
руками Фленушка
развернула бумажку.
— Гм. — Он подмигнул и сделал
рукой какой-то жест, вероятно долженствовавший обозначать что-то очень торжествующее и победоносное; затем весьма солидно и спокойно вынул из кармана газету, очевидно только что купленную,
развернул и стал читать в последней странице, по-видимому оставив меня в совершенном покое. Минут пять он не глядел на меня.
Лиза зажгла свечу, надела на нее лежавший на камине темненький бумажный абажурчик и, усевшись в уголке,
развернула какую-то книгу. Она плохо читала. Ее занимала судьба Райнера и вопрос, что он делает и что сделает? А тут эти странные люди! «Что же это такое за подбор странный, — думала Лиза. — Там везде было черт знает что такое, а это уж совсем из
рук вон. Неужто этому нахальству нет никакой меры, и неужто все это делается во имя принципа?»
— Нуте-ка, покажите, — произнес Бычков и бесцеремонно выдернул сложенный листок из
рук Розанова,
развернул и стал читать: «Рай православных и рай Магомета».
Он дрожащими
руками разорвал конверт и
развернул письмо, из которого выпала печатная вырезка из газеты.
Он не знал ее
руки; следовательно, не догадался по адресу, от кого письмо, и прехладнокровно
развернул его.
Сергей обернулся лицом к Луке Назарычу, вынул из-под ризы свернутую вчетверо бумагу,
развернул ее своими белыми
руками и внятно начал читать манифест: «Осени себя крестным знамением, русский народ…» Глубокая тишина воцарилась кругом.
Мало того, был даже компрометирован: случилось так, что чрез его
руки, в молодости, прошли целые склады «Колокола» и прокламаций, и хоть он их даже
развернуть боялся, но отказаться распространять их почел бы за совершенную подлость — и таковы иные русские люди даже и до сего дня.
Лиза пошла в другую комнату за альбомом, а Паншин, оставшись один, достал из кармана батистовый платок, потер себе ногти и посмотрел, как-то скосясь, на свои
руки. Они у него были очень красивы и белы; на большом пальце левой
руки носил он винтообразное золотое кольцо. Лиза вернулась; Паншин уселся к окну,
развернул альбом.
Высунув свои длинные костистые
руки из широких рукавов, старик начал
разворачивать свертки.
И висела над столом. Опущенные глаза, ноги,
руки. На столе еще лежит скомканный розовый талон т о й. Я быстро
развернул эту свою рукопись — «МЫ» — ее страницами прикрыл талон (быть может, больше от самого себя, чем от О).
В 12 часов — опять розовато-коричневые рыбьи жабры, улыбочка — и наконец письмо у меня в
руках. Не знаю почему, я не прочел его здесь же, а сунул в карман — и скорее к себе в комнату.
Развернул, пробежал глазами и — сел… Это было официальное извещение, что на меня записался нумер I-330 и что сегодня в 21 я должен явиться к ней — внизу адрес…
Но Майданов отрицательно покачал головой и взмахнул волосами. Я после всех опустил
руку в шляпу, взял и
развернул билет… Господи! что сталось со мною, когда я увидал на нем слово: поцелуй!
Офицер очень деликатно, действуя более большими и указательными пальцами
рук,
развернул и тщательно расправил скомканную бумажку и все с той же мягкой, приятной улыбочкой посмотрел на заголовок послания и на подпись.
Глафира Васильевна в сопровождении Висленева скорою походкой прошла две гостиных, библиотеку, наугольную и вступила в свой кабинет. Здесь Висленев поставил лампу и, не отнимая от нее своей
руки, стал у стола. Бодростина стояла спиной к нему, но, однако, так, что он не мог ничего видеть в листке, который она пред собою
развернула. Это было письмо из Петербурга, и вот что в нем было написано, гадостным каракульным почерком, со множеством чернильных пятен, помарок и недописок...
Глафира, стоя в эту минуту по другую сторону фортепиано,
развернула и показала княгине фальшивый вексель от имени Бодростина, писанный ее
рукой.
Она взяла мою
руку, вспыхнула и сунула в нее — так быстро, что я не успел сообразить ее намерение, — тяжелый сверток. Я
развернул его. Это были деньги — те тридцать восемь фунтов, которые я проиграл Тоббогану. Дэзи вскочила и хотела убежать, но я ее удержал. Я чувствовал себя весьма глупо и хотел, чтобы она успокоилась.
— Правда! — воскликнул Кожемякин, незаметно впадая в покаянное настроение, схватил её за
руку, посадил рядом с собою, потом, взяв одну из тетрадок,
развернул и наскоро прочитал...
Протопоп взял из его
рук разносную книгу и,
развернув ее, весь побагровел; в книге лежал конверт, на котором написан был следующий адрес: «Благочинному Старогородского уезда, протопопу Савелию Туберкулову». Слово «Туберкулову» было слегка перечеркнуто и сверху написано: «Туберозову».
Рука ее опустилась в карман пальто и достала оттуда небольшой портфель из черной кожи, с серебряным вензелем. Она нагнула голову, достала из портфеля две сложенных бумажки и
развернула их, а портфель положила на диван.
Он указал Взломцеву столбец и строку. Старик надел черепаховое pince-nez, взял газету,
развернул весь лист, отвел его
рукой от себя на пол-аршина и медленно, чуть заметно шевеля губами, прочел указанное место.
Он, махнув
рукой,
развернул последнюю папильотку и, намочив лежавшее возле него полотенце одеколоном, обтер себе
руки и заключил...
— Извольте, — отвечал Калатузов и, бесцеремонно нагнувшись к своему маленькому соседу, взял в
руки географию,
развернул ее, взглянул на заголовок статьи и сказал...
Он недолго дожидался разрешения этой загадки. Возвращаясь, часу в двенадцатом ночи, в свою комнату, шел он по темному коридору. Вдруг кто-то сунул ему в
руку записку. Он оглянулся: от него удалялась девушка, как ему показалось, Натальина горничная. Он пришел к себе, услал человека,
развернул записку и прочел следующие строки, начертанные
рукою Натальи...
Волынской подал письмо неизвестного, рассказал, как оно принесено, прилег на диван, всматриваясь, какое впечатление сделает на секретаря чтение бумаги, и, когда увидел, что этот
развернул ее и начал рассматривать, спросил, не знаком ли ему почерк
руки.
Камердинер
развернул свою записную книжечку и показал листок, на котором
рукою князя было написано...
— По
рукам! Но мы удалились от Руссо.
Разверни ты эту красную книжку на странице двести тридцать седьмой, так кажется. Руссо тут описывает вторую, по счету, женщину, с которой он был в связи.
Она держала письмо в левой
руке, высвободила правую и
развернула листок, в осьмушку, исписанный крупным, разгонистым, скорее мужским почерком.
Сначала Григорий Иваныч не мог без смеха смотреть на мою жалкую фигуру и лицо, но когда,
развернув какую-то французскую книгу и начав ее переводить, я стал путаться в словах, не понимая от рассеянности того, что я читал, ибо перед моими глазами летали утки и кулики, а в ушах звенели их голоса, — воспитатель мой наморщил брови, взял у меня книгу из
рук и, ходя из угла в угол по комнате, целый час читал мне наставления, убеждая меня, чтобы я победил в себе вредное свойство увлекаться до безумия, до забвения всего меня окружающего…
— Ладно, ладно, верю, что из дружества, а не из-за чего прочего, — чуть заметно усмехнулся Ермак, схватил дрожащей
рукой грамотку, сломал печать,
развернул ее, посмотрел, разорвал на мелкие клочья и, бросив на землю, стал топтать ногами.
— От Полины!.. — вскричал Рославлев. Он, сорвав печать,
развернул дрожащей
рукою письмо. Холодный пот покрыл помертвевшее лицо его, глаза искали слов… но сначала он не мог разобрать ничего: все строчки казались перемешанными, все буквы не на своих местах; наконец, с величайшим трудом он прочел следующее...
«Овраг — и смерть!» — произнес он глухо, ухватил мою лошадь за узду, осадил ее, сделал шага два вперед, стал на одно колено, дал знак казаку, чтобы он подержал его за конец плаща, и могучею
рукою разворотил шестом бугорки, что стояли перед нами.
Дрожащими
руками я
развернул этот счет и — о, канальство! — увидел, что все то, чем потчивал меня и Кузьму гостеприимный хозяин, все это поставлено в счет, и не только, что на нас употреблено, но что и для извозчика и лошадей: не забыта ни одна коврига хлеба, ни малейший клочок сена, ни одна чашка чаю, ни один прутик из веника, коим меня с Кузьмою парили в бане. Это ужас!
(Махает
рукой, подходит к Маше, садится на диван рядом с ней.) Ах, Маша, Маша, как ты мне
разворачиваешь нутро все.
Этими словами подана была нить в
руки Катерины Александровны, и клубок стал разматываться. Тут Филемон рассказал причину своего нравственного падения и, кстати, уже
развернул свиток истории всех нужд, которые одолевали Александра Ивановича едва ли не со смерти Катиной матери, как он терпел их, не смея царской копеечкой поживиться, да как отказывал себе во всем, и прочее, и прочее, что мы уж прежде рассказывали.
Она вырвала из моих
рук записку,
развернула ее и сказала...
Доказательства и здесь совершеннейшая роскошь;
разверните Магеллана,
разверните Дюмон д’Юрвиля и читайте первое, что раскроется, — будет хорошо: вам или индеец попадется какой-нибудь, который во славу Вишны сидит двадцать лет с поднятой
рукой и не утирает носу для приобретения бесконечной радости на том свете, или женщина, которая из учтивости и приличия бросается на костер, на котором жгут труп мужа.
Я помню, что нас
разворачивал из свиты этот самый мужик, которого теперь окружали все наши Аннушки, и все они вырывали нас у него из
рук и при этом самого его за что-то немилосердно бранили, и свитку его, в которой мы были им так хорошо сбережены, бросили ему с величайшим презрением на землю.
Нечего сказать — крутая каша, хоть топором руби. Махнул ротный
рукой: «Убрать его, лахудру, пока что», — и сам за ворота. Вся рота слыхала, не потушить, надо дело по всей форме
разворачивать.